От царей до Путина: место Украины в российском великодержавном мышлении

8 июля в Ереване, в рамках симпозиума Монтерейского института российских исследований (Monterey Institute of Russian Studies), британский историк Доминик Ливен представил долгосрочный исторический взгляд на отношения Украины и России. Российско-украинскую войну он рассматривает в контексте мировой истории распада империй и формирования национальных государств.

Доминик Ливен — британский историк, специалист по истории Российской империи, Наполеоновских войн и Первой мировой войны. Он происходит из остзейского (прибалтийско-немецкого) дворянского рода Ливенов, представители которого служили при императорском дворе, в армии и на дипломатическом поприще Российской империи. В центре исследований Ливена — почётного члена (Fellow) Тринити-колледжа Кембриджского университета и члена Британской академии — империи, соперничество великих держав и влияние национальных движений на судьбы государств.Ниже публикуется отредактированная версия лекции.

Разбивка текста на разделы с подзаголовками условна и сделана для удобства чтения.

От мира империй к миру национальных государств

Чтобы понять отношения Украины и России, нужно не только заглянуть в далёкое прошлое, но и провести широкие сравнения. Мой подход связан с моими исследованиями конца империй.

Ещё в 1890-х годах главный юрисконсульт Министерства иностранных дел Российской империи Фёдор Мартенс отмечал в своём фундаментальном труде по международному праву, что господствующим принципом легитимации государств всё больше становится сочетание народного суверенитета и национализма.

Иными словами, у каждого народа — обычно определяемого языком, историей, этническим происхождением, а иногда и религией — должно быть своё суверенное государство.

Мартенс предупреждал, что если применить этот принцип к огромным территориям, находившимся под властью Романовых, Габсбургов, Гогенцоллернов и Османской династии, результатом станет повсеместный хаос. И он был прав.

Понадобились две мировые войны, чтобы бо́льшая часть этих территорий превратилась из мира империй в мир — по крайней мере в принципе — национальных государств.

С этими войнами связаны и два самых страшных геноцида новейшей истории. Геноцид армян был непосредственно связан с последствиями Балканских войн, а затем и с обстоятельствами Первой мировой войны.

Геноцид евреев не имел никакой военной логики. Он противоречил даже логике успешного германского империализма — достаточно вспомнить роль еврейских эмигрантов в Манхэттенском проекте. И всё же он не мог бы произойти вне контекста мировой войны.

После двух мировых войн мы, похоже, вышли на своего рода плато относительной стабильности. Отчасти это было следствием истощения, отчасти — окончательного поражения германских имперских устремлений, отчасти — масштабных этнических чисток.

Но оставалась ещё одна великая империя — в некотором смысле империя нового типа: Советский Союз. Его распад снова открыл ящик Пандоры.

Сейчас мы находимся в разгаре чудовищной войны в Украине. Были и другие, менее масштабные конфликты. И всё же по сравнению с более ранними историческими примерами конца империй мы пока прошли через этот процесс сравнительно благополучно. Подчёркиваю: пока.

На Ближнем Востоке мы в определённой мере до сих пор живём в условиях хаоса, порождённого распадом Османской империи. Этот огромный регион долгое время был устроен по принципам династической власти, ислама и общинной принадлежности. В османской системе важную роль играли миллеты — религиозные общины.

Такая среда с трудом воспринимала европейское представление о суверенном государстве одной нации — независимо от того, определяется ли нация гражданством или этническим происхождением, историей и языком.

Многие крупные государства современной Азии — не империи. Но они гораздо ближе к наследникам империй, чем к европейскому идеалу однородного национального государства. Это относится к Индии, Индонезии, Ирану, в известной мере — также к Пакистану и Китаю.

Япония — другой случай. Одна из причин, по которым она стала первым крупным азиатским центром современного капитализма, — преимущество моноэтничности. О такой степени однородности не могли мечтать даже самые ярые европейские националисты.

Почему распад империи опасен

О конце империй можно сделать несколько фундаментальных наблюдений. Все они имеют отношение к тому, что происходило после распада Советского Союза.

Во-первых, империи по определению являются великими державами. Ослабление великой державы, её распад и последствия этого распада порождают огромную нестабильность в международной системе. Возникают геополитические вакуумы, соблазны вмешаться, страхи и новые амбиции.

Во-вторых, в империях множество общин живут вперемешку. Когда вы пытаетесь разделить их жёсткими международными границами, граница порой проходит между домом бабушки и домом внуков.

Лёгкого или справедливого для всех способа разделить империю не существует. Почти неизбежно кто-то пострадает, и уж точно кто-то будет чувствовать себя жертвой.

К географической проблеме добавляется концептуальная. В традиционной династической империи, а в значительной мере и в Советском Союзе, национальность не была решающим фактором. В династической империи сувереном был не народ, а император.

В австрийской части Габсбургской монархии, с 1867 года и до её конца, столкновения чехов и немцев в Богемском сейме порой доходили до того, что депутаты швыряли друг в друга мебель.

Но как бы удручающе это ни выглядело, в конечном счёте это не имело решающего значения. Сувереном был император. Армия, полиция и судебная система подчинялись ему, а не какой-либо избирающей их публике. Государство продолжало функционировать.

После империи, когда суверенитет приписывается народу, начинается куда более опасный спор: кто составляет этот народ и, главное, кто к нему не принадлежит.

В-третьих, распад сухопутных империй опаснее и чаще порождает нестабильность, чем распад заморских. Причина проста: бывший имперский центр — метрополия — непосредственно вовлечён в проблемы новых государств.

Он участвует в пограничных спорах. Его соотечественники могут оказаться по другую сторону новых границ. После распада Советского Союза за пределами Российской Федерации осталось около 25 миллионов русских.

Кроме того, бывший имперский центр почти неизбежно остаётся самым могущественным государством региона. Он уязвлён утратой силы и статуса и в то же время, хотя бы потенциально, сохраняет возможность восстановить своё господство.

Для этого не обязательно напрямую завоёвывать территории заново. Можно стремиться к косвенному контролю над ближайшими соседями. Вряд ли нужно долго объяснять, какое значение всё это имеет в случае России.

Последствия империй не исчерпываются одним поколением

Чтобы последствия распада империи проявились в полной мере, часто требуется целое поколение, а иногда и больше.

Одним из самых неразумных примеров постимперского территориального устройства было создание в 1947 году Пакистана, объединившего Восточный и Западный Пакистан. Иными словами, в одно государство вошли нынешние Пакистан и Бангладеш.

Если и было когда-либо государство, самим устройством обречённое на распад, то это именно оно. И всё же на его раскол ушло около четверти века.

В человеческих делах, особенно когда речь идёт о международных границах, никогда не следует недооценивать силу инерции. Есть веские причины, по которым она бывает полезна. Но радоваться через десять лет после конца империи, что всё обошлось, значит искушать судьбу.

Среди западноевропейских заморских империй демонтаж Британской империи был, пожалуй, организован несколько лучше, чем демонтаж французской или голландской. Особенно с точки зрения англичан: у них не было опыта гибели собственных солдат в Алжире или Индонезии.

Но и спустя 80–90 лет мы всё ещё живём с последствиями распада Британской империи. Некоторые из них лежат в основе самых острых и опасных кризисов современного мира.

Самый очевидный пример — Кашмир. Постимперский кризис 1947 года привёл к трём войнам и к противостоянию, доходящему до ядерного уровня.

Представьте себе нападение пакистанской террористической организации на руководство Индии. Трудно сказать, куда бы после этого зашла ситуация.

Представьте себе и внутренний распад пакистанского государства — в том числе из-за экологического кризиса. Наводнения в Пакистане уже показали возможный масштаб катастрофы. А реальное политическое воздействие изменения климата ещё далеко не проявилось в полной мере.

Можно вспомнить и Палестину, но сейчас я не стану углубляться в эту тему.

Особое место в британском опыте занимает Ирландия. Британцы смогли сбросить с себя ответственность за заморскую империю. Территорией, где они так и остались вовлечены, оказалась Ирландия. Это тоже подсказывает, почему проблемы сухопутных империй сложнее.

Распад СССР в британском сравнении

В 1990-х годах я так часто предлагал британским аудиториям это сравнение, что слушатели, вероятно, уже от него устали.

Чтобы понять распад Советского Союза с британской точки зрения, представьте, что в 1930-х годах Британская империя почти в одночасье распадается — без всякой войны.

Большинство британцев того времени воспринимали её как данность, как явление природы. Империя просто существовала. И при всех своих недостатках она в целом считалась благотворным институтом.

А теперь представьте, что одновременно с этим отделяются Шотландия и Уэльс. В этом сравнении их место занимают Украина и Беларусь.

Добавьте экономический спад тяжелее Великой депрессии 1930-х годов. Затем представьте ещё и крах конституционной монархии и парламентской системы правления. Это примерно соответствует одновременному краху Коммунистической партии Советского Союза и союзного государства.

Даже флегматичные, пьющие чай англичане 1930-х годов в таких обстоятельствах потеряли бы самообладание.

На самом деле сравнение не вполне корректно: с российской точки зрения ситуация была ещё тяжелее.

Даже самый безумный англичанин не беспокоился о том, что истоки английского государства, монархии или религии находятся в Шотландии. По простой причине: их там не было.

А истоки русской монархии, русской государственности и Русской православной церкви находились — или, по крайней мере, могли быть так истолкованы — на территории Украины в границах 1991 года.

Это подводит нас к представлению Владимира Путина о том, что русские, белорусы и украинцы — один народ.

Общее происхождение и разные исторические пути

Если вернуться на тысячу или более лет назад, можно согласиться с тем, что предки русских, белорусов и украинцев были больше похожи друг на друга, чем романизированные бритты, англосаксы и скандинавы, из которых сложились современные англичане.

Но 1200 лет — очень долгий срок. Современные нации не родились в окончательном виде и не оставались с тех пор неизменными. Конечно, они менялись.

Англия — небольшая страна с хорошими коммуникациями. Она давно была одной из самых развитых промышленных и торговых стран мира. Иными словами, она была гораздо более интегрированной.

Ещё важнее то, что потомки англосаксов и скандинавов более тысячи лет жили под властью единого права и единого монархического государства.

Украинский опыт иной. До 1654 года предки нынешних украинцев почти не жили под властью русской монархии.

Очень важно и то, что четверть украинцев жила под скипетром Габсбургов и вошла в состав Советского Союза, по сути, лишь в 1945 году.

Кроме того, Россия, Беларусь и Украина — огромное пространство, экономически гораздо менее развитое и интегрированное, чем Британия.

Теперь перенесёмся в середину XIX века — период, который мне знаком лучше.

В условиях 1850 года в пользу путинского представления можно найти определённые аргументы. Политическая нация тогда состояла главным образом из землевладельческого дворянства и государственных чиновников.

В Украине и Беларуси эти люди часто обладали местной идентичностью и местной гордостью — как землевладельцы Йоркшира или люди из мира Джейн Остин. Но в политическом смысле они не сомневались, что принадлежат к русской политической общности, которой правит царь.

Украинская независимость тогда была далеко за горизонтом.

Однако здесь нужно учитывать две вещи.

Во-первых, речь идёт о домодерном мире. Подавляющее большинство населения нынешней Украины составляли крестьяне. Родиной для них была собственная деревня, в лучшем случае — деревня и ближайший уездный рыночный городок.

Более широкая принадлежность была связана с религией — православием — и отчасти с монархией. Царь воспринимался как защитник православной общины и далёкое воплощение справедливости — хоть какое-то утешение в условиях исключительно жестокой эксплуатации в повседневной жизни.

Между домодерным и модерным обществом здесь огромная разница.

Во-вторых, в 1850 году Бавария была независимым государством. Для большинства людей Викторианской эпохи было немыслимо, что Шотландия когда-нибудь снова станет независимой. А идея украинской независимости почти никому и в голову не приходила.

Сегодня Украина — независимое государство. Шотландия вполне может им стать. А то, что Бавария когда-либо снова станет независимым государством, почти немыслимо.

Моя мысль проста: реальность меняется.

Украина — основа могущества России

В 1900–1914 годах украинский вопрос начинал превращаться в одну из важнейших проблем не только российской, но и европейской геополитики.

Причины были просты.

Входившие в состав Российской империи земли нынешней Украины были центром аграрного экспорта. Именно от этого экспорта зависела вся стратегия экономической модернизации империи.

Там же находились ключевые центры угольной, железорудной и металлургической промышленности, а отчасти и связанного с ними военного производства.

Это было время, когда Сталин ещё не создал военно-промышленный комплекс Урала и Западной Сибири. Без Украины Россия в тех условиях перестала бы быть великой державой. А если бы Россия перестала быть великой державой, Европой стала бы господствовать Германия. Это так же просто, как дважды два — четыре.

С российской точки зрения проблема этим не исчерпывалась.

Если украинцы в политическом смысле были русскими, то и белорусы тоже. По такому счёту русские составляли примерно две трети населения империи.

В то время почти само собой разумеющимся считалось, что малые народы — латыши, литовцы, армяне и другие — никогда не смогут обрести независимую государственность.

Обычно предполагалось также — и в основном справедливо, — что, оказавшись перед выбором, армянин или латыш предпочёл бы царя германскому кайзеру или османскому султану.

Центральная Азия считалась ещё слишком отсталой в смысле национальных движений, чтобы иметь политическое значение.

В этой картине оставались, по сути, лишь поляки. Царский инстинкт в отношении них состоял в том, чтобы раз в поколение или в два применять силу — напоминая, кто здесь хозяин. И это работало.

Но если украинцы, а вслед за ними и белорусы, могли стать отдельными суверенными народами, Российская империя всё больше походила бы на своих уязвимых и презираемых соперников — Османскую и Австро-Венгерскую империи.

В эпоху нарастающего этнолингвистического национализма это был ключевой вопрос по всем направлениям.

Его значение ещё больше возрастало оттого, что четверть украинцев были подданными Габсбургов. Именно австрийская Галиция была главным очагом украинского национализма.

Украинский вопрос ещё не стоял на первом месте ни в российской внутренней политике, ни в российско-австрийских отношениях. Но наиболее дальновидные деятели уже понимали, что он может стать ключевой проблемой будущего.

Михаил Меньшиков — неприятный, но очень умный публицист — и Пётр Струве видели в нём потенциальный кинжал, нацеленный в сердце империи.

В 1912 году на Общем совете министров Австро-Венгрии некоторые руководители обсуждали возможность сближения с Россией на основе общей тревоги перед угрозой войны на Балканах.

Леопольд Берхтольд напоминал, что на горизонте уже маячит русинский, то есть украинский, вопрос. Поддержку Австрией отдельной украинской политической идентичности российское руководство воспринимало как кинжал, нацеленный в сердце Российской империи.

И он был прав.

Напомню, что непосредственно к войне привёл именно крах российско-австрийских отношений. Поэтому я считаю, что даже если бы война не началась в 1914 году, велика была вероятность, что она началась бы вскоре после этого.

Украина 1918 года и шанс Германии на победу

В Первую мировую войну немцы, на мой взгляд, подошли к установлению своей гегемонии в Европе ближе, чем Наполеон или Гитлер.

Они потерпели неудачу, потому что втянули в войну Соединённые Штаты как раз тогда, когда русская революция выводила из неё Россию.

Если бы им удалось закрепить позиции, полученные по Брест-Литовскому договору, они выиграли бы Первую мировую войну. Победа на Западном фронте была не нужна. Достаточно было патовой ситуации там и закрепления Брест-Литовска.

Одним из важнейших последствий Брест-Литовского мира стало появление независимой Украины. В тот момент это государство могло существовать только как германский протекторат — страна под покровительством Германии.

Она не могла защитить себя от внешних противников — поляков и русских. Непросто было и внутреннее положение. В стране были русские, польские и еврейские противники. Значительная часть населения придерживалась социалистических взглядов и была готова связать себя с социалистической властью в Москве.

Но главное — бо́льшая часть украинского крестьянства ещё не ощущала себя украинцами.

Немцы и украинцы были естественными союзниками, потому что у них были общие противники.

Это ни в коей мере не означает, что независимая Украина, возникшая в 1918 году, была нелегитимной. Будь у них время, украинцы могли бы сделать то же, что сделали другие страны: с помощью системы образования привить массам чувство украинской идентичности.

Возникшее после Брест-Литовска украинское национальное государство в зародыше определённо было более многообещающим, чем Ирак, который в 1919 году формировался как британский протекторат. Британцы хотели прибрать к рукам месопотамскую нефть.

Этим сравнением я вовсе не пытаюсь поставить под сомнение основы украинской государственности.

Советская идентичность и влияние Галиции

Перенесёмся в 1988–1991 годы. Здесь есть люди, которые знают эту тему лучше меня. Оставлю им обсуждение вопроса о том, пустила ли украинская национальная идентичность в широких массах более глубокие корни, чем в 1914 году.

Мне кажется, что пустила. Это довольно очевидно.

Но нужно добавить несколько вещей.

Многие люди не определяли себя в первую очередь как украинцев или русских. В старые времена существовала обширная пограничная полоса, где крестьяне говорили на языке, совершенно непонятном ни в Киеве, ни в Петербурге.

Было очень много смешанных браков. У людей была и советская идентичность.

Даже представления о русской идентичности могли различаться. Если для одного её воплощением был Сталин, а для другого — Николай II, это уже проблема.

Существовали и местные идентичности. Важный пример — Донбасс. Это был регион шахтёрских общин, а такие общины обладают очень сильным чувством общей принадлежности. Одна из причин в том, что, когда обрушивается шахта, погибают все вместе. Добыча угля в Донбассе уже тогда была очень опасной.

Сталин внёс существенный вклад в усиление украинской идентичности — и даже в её превращение в господствующую — на большей части советской Украины, присоединив бывшую габсбургскую Галицию.

Ещё в 1914 году Пётр Дурново предупреждал об этом Николая II.

По его оценке, украинское национальное движение в тот момент было вполне управляемым. Но если Россия присоединит австрийскую Галицию — главный очаг украинского национализма, — как того хотели многие русские националисты и как позднее сделал Сталин, ситуация может быстро выйти из-под контроля.

Думаю, он был прав.

Есть и интересный предмет для дискуссии, ответа на который я не знаю. Если бы Сталин не присоединил прибалтийские республики и бывшую австрийскую, а затем польскую Галицию, территориальное ядро Советского Союза, возможно, смогло бы пережить конец коммунизма.

Подчёркиваю: возможно. Ответа на подобные вопросы мы знать не можем.

Война Путина, Крым и бремя Донбасса

В 2022 году представление Путина о том, что украинскую идентичность можно уничтожить, было крайне неразумным.

Отрицая её существование, он сделал для её формирования больше, чем любой другой человек в истории.

Причина в том, что главными целями его агрессии стали южные и восточные пограничные регионы — традиционно русскоязычные и нередко пророссийские территории.

С самого начала войны мне казалось, что полная победа в ней стала бы катастрофой — либо для русских, либо для украинцев.

Оставим пока русских в стороне и посмотрим на вопрос с точки зрения Украины.

Возвращение Крыма во многих отношениях было бы справедливым. С точки зрения международного права оно, безусловно, было бы справедливым. Оно также спасло бы крымских татар от того, что по сути является этноцидом — уничтожением национальной и культурной идентичности, а не геноцидом.

Но с учётом проблем послевоенного украинского государства — так ли желательно добавлять ко всем прочим трудностям ещё и вопрос русского населения Крыма?

Проблема Донбасса ещё острее. Ещё до начала этой катастрофы в 2014 году он был крупнейшим «ржавым поясом» Европы — старым промышленным районом в состоянии упадка, а с тех пор за него воюют уже десять лет.

На мой взгляд, и для Москвы, и для Киева логичнее было бы добиваться того, чтобы Донбасс достался другой стороне — и именно ей пришлось бы его восстанавливать. Это будет катастрофическое бремя.

Личная история

Позвольте закончить одной личной историей.

Основные поместья нашей семьи находились на территории нынешних прибалтийских государств. Но мы владели и землями там, где сегодня находится Донецк, — шахтами и территорией поселения.

Мой прадед и дед сначала сдали их в аренду, а затем продали малоприятному валлийскому капиталисту по фамилии Хьюз (Юз). Поэтому до революции город назывался Юзовкой.

Если кто-нибудь решит, что лучший путь к миру — вернуть Донецк мне, я отращу бороду, сменю имя и как можно скорее уеду в Новую Зеландию.

Думаю, такое отношение было бы вполне разумным и в Москве, и в Киеве. Но политически это невозможно.

И эта война продолжается, когда главным камнем преткновения стал Донбасс. На мой взгляд, это абсурд. И трагедия.

Примечания

Разделение украинцев между двумя империями. Ливен дважды приводит оценку в одну четверть, не указывая ни года подсчёта, ни демографической основы. Она сохранена как его формулировка, а не как независимо подтверждённая точная пропорция. Согласно исследованию историка Ивана Рудницкого, накануне Первой мировой войны в Австро-Венгрии проживало около четырёх миллионов украинцев — в Галиции, на Буковине и на территориях, входивших в состав Венгерского королевства. Поэтому отождествлять габсбургских украинцев только с населением Галиции также неточно.

1654 год. Ливен использует его как историческую границу в связях Украины с русской монархией. Речь идёт о Переяславском соглашении между казацким Гетманатом и Московским государством. Это не было одновременным присоединением всей нынешней Украины к России. Правовая природа соглашения — военный союз, протекторат или подданство — по-разному трактуется в историографии.

1945 год. Восточная Галиция была присоединена к советской Украине ещё в 1939 году, после вторжения СССР в Польшу. За немецкой оккупацией последовало возвращение советской власти, а советско-польское соглашение о границе 1945 года закрепило послевоенное территориальное устройство. Поэтому используемый Ливеном 1945 год следует понимать как дату закрепления этого устройства, а не первого советского присоединения Галиции.